Кому нужен монстр
В один из тех веленских дней, когда дождь уже прошёл, но уходить никуда не собирался, Геральт подходит к деревенской доске и снимает очередное объявление. Кто-то воет в лесу, кто-то утащил овцу, а недавно пропал человек, которого теперь принято вспоминать как доброго соседа, хотя при жизни это обстоятельство держали от него в тайне. Староста обещает заплатить ведьмаку и всем своим видом показывает, что дело совершенно ясное.
Ясность держится до первых вопросов. Следы ведут не туда, тело успели закопать, купец забыл упомянуть кровь на рукаве, а лесорубы почему-то рубили именно ту рощу, куда им много лет советовали не ходить. Геральт осматривает землю, принюхивается и листает бестиарий, но главное его умение проявляется за разговором. Он даёт заказчику договорить до того места, где тот начинает противоречить самому себе.
Так ведьмачий контракт понемногу становится журналистским расследованием. Чудовище ещё прячется в пещере, зато человек уже стоит перед нами, требует немедленной расправы и старательно не смотрит в сторону собственного сарая. Монстр нужен людям раньше, чем ведьмаку. Ведьмак ещё может усомниться и убрать серебряный меч. Людям сомнение мешает: им требуется тело, на которое можно указать, когда страх уже есть, а виновник пока не назначен.
Рене Жирар считал, что община снимает внутреннее напряжение, находя жертву, против которой разрешено объединиться. Жертва обязана выглядеть виновной. Если толпа увидит в ней случайно выбранного человека, жертвоприношение перестанет лечить общество и станет обычным убийством. Поэтому козёл отпущения почти неизбежно обрастает признаками чудовища. Он чужой, нечистый, опасный и, разумеется, сам всё начал.
Континент устроен по этой схеме с почти муниципальной аккуратностью. У каждой деревни есть своя беда и существо, которому выпало её обозначать. Войну остановить нельзя, голод посадить на кол невозможно, а полуденницу можно. После этого мир снова кажется понятным, староста возвращается к делам, а ведьмак получает половину обещанного.
Геральт опасен для такого порядка вовсе не мечом. Он портит правильно распределённую вину. Выясняет, что проклятие выросло из семьи, лесное чудище пришло после людей, а разумное существо годами жило рядом и никого не трогало. Иногда он всё равно убивает монстра, но община уже лишилась невинности. Теперь она знает, откуда тот взялся.
Именно поэтому бестиарий в «Ведьмаке» постоянно перестаёт быть зоологией. Слово «монстр» звучит как название вида, хотя работает как приговор. Регис опровергает его одним присутствием. О’Дим, наоборот, прекрасно обходится без когтей. Самые важные чудовища этого мира не помещаются на одной странице справочника, поскольку чудовищность определяется не телом, а отношением к чужой жизни.
Монтень заметил, что варварством каждый называет непривычное ему. С чудовищами происходит то же самое. Странность принимают за зло, привычку за норму, а собственный обычай за естественное устройство мира. Ведьмак отличается от толпы не душевной чистотой. Он просто обязан проверить, действительно ли у обвинения есть следы.
Зло хочет хорошо выглядеть
Во второй книге «Государства» Платона Главкон, брат Платона и собеседник Сократа, предлагает неприятный опыт. Нужно представить справедливого человека с репутацией негодяя и несправедливого, которого все считают достойным. Совершенная несправедливость, говорит Главкон, не ограничивается безнаказанностью. Ей требуется слава справедливости. Если преступление обнаружится, несправедливый человек должен суметь убедительно объясниться.
Получается точный портрет почти любого хорошего заказчика из «Ведьмака». Настоящее зло редко входит в комнату с признанием. Оно предлагает Геральту выпить, рассказывает о тяжёлой судьбе и заранее подбирает слово, после которого собственный поступок выглядит несчастьем. Семья не убежала, а пропала. Людей не убили, а наказали. Договор не нарушили, а поняли иначе.
Кровавый Барон встречает Геральта как человек, привыкший занимать в помещении больше места, чем ему требуется. Он груб, смешлив и умеет расположить к себе, а его забота о Цири некоторое время заслоняет всё остальное. Барон ищет жену и дочь, которых считает пропавшими, хотя они просто ушли.
Дом рассказывает об этом раньше хозяина. На полу остались следы борьбы и пролитого вина, а за семейным несчастьем постепенно проступают побои, страх и беременность, закончившаяся выкидышем. Ребёнка похоронили у стены без имени и обряда. Из такой могилы вышла игоша, похожая на младенца, которого чужая вина успела дорастить до чудовища.
Геральт может её убить. Это будет трудный, но вполне понятный бой, после которого игра выдаст опыт и позволит двигаться дальше. Другой путь требует от Барона куда большего. Он должен взять мёртвого ребёнка на руки, донести до порога, назвать и похоронить как члена семьи. Игоша тогда превращается в чура, домашнего духа, и помогает найти тех, чьё бегство отец предпочитал считать загадочным исчезновением.
Здесь чудовище возникло не по прихоти лесной магии. Его создали поступки людей, и потому меч решает лишь внешнюю часть дела. Чтобы снять проклятие, Барону приходится признать ребёнка и вместе с ним собственную вину. Павел Саско, работавший над этой линией, рассказывал, что сценарий долго переписывали и сокращали. В готовой сцене почти нечему объяснять её значение: Барон идёт по тёмному двору с телом дочери на руках, а игрок уже понимает, что охота закончилась раньше встречи с монстром.
Платоновская мысль здесь важнее обычного разговора о лицемерии. Лицемер знает, что притворяется. Совершенная несправедливость хочет большего. Она намерена пользоваться выгодами зла и наградами добра одновременно. Человеку мало добиться своего. Он хочет остаться тем, кому после этого сочувствуют.
Кант искал человеческое зло не в животной жадности и не в силе страсти. Страсть сама по себе ещё не строит морального порядка. Зло начинается, когда человек знает нравственный закон, но подчиняет его себялюбию. Совесть не исчезает. Её оставляют на службе, только переводят в отдел по связям с общественностью.
Многие чудовища «Ведьмака» вообще не вступают в нравственный выбор. Они голодны, территориальны, напуганы или привязаны к собственной природе. Человек способен на большее. Он понимает норму, нарушает её ради себя и тут же использует ту же норму, чтобы оправдать нарушение. Кантовский злодей не выбрасывает мораль. Он меняет в ней порядок подчинения.
В Туссенте Геральт встречает Региса, высшего вампира с возможностями стихийного бедствия и манерами старого врача. Он говорит тихо, терпеливо относится к людям и вновь помогает другу, хотя отлично понимает, сколько неприятностей последует за этой услугой. В краю, где рыцари дают клятвы перед завтраком и нарушают их к обеду, вампир довольно быстро оказывается самым воспитанным человеком.
Его друг Детлафф принадлежит к тому же виду и способен на глубокую привязанность. Этим пользуется Сианна, которая заставляет его убивать, а затем исчезает. Когда Детлафф узнаёт правду, понятная боль не делает его невиновным. Он выпускает вампиров на город и соглашается заплатить чужими жизнями за собственное унижение.
Честность монстра не делает его добрым, и Туссенту от искренней ярости Детлаффа не легче. Зато эта ярость не пытается выдать себя за нравственный закон. Человеческая жестокость почти всегда приходит с теорией, согласно которой именно сейчас она необходима.
Дар речи
У Аристотеля животное обладает голосом и сообщает о боли или удовольствии. Человек обладает речью и способен различать справедливое и несправедливое. Из этого различия вырастают дом и государство. Но там же Аристотель предупреждает, что человек без добродетели становится худшим из животных. Разум не отменяет жестокость. Он вооружает её.
«Ведьмак» доводит это предупреждение до бытовой нормы. Голос монстра сообщает о боли. Речь человека объясняет, почему чужая боль не должна учитываться. Чем лучше построено объяснение, тем меньше крови замечает говорящий.
Отсюда странное нравственное обаяние троллей. Они плохо владеют человеческой речью и поэтому почти не умеют пользоваться её главной привилегией. Тролль способен убить и способен назвать убийство убийством. Между поступком и словом не возникает коридора, по которому ответственность может уйти в соседнюю деревню.
Люди говорят несравнимо лучше. В деревне Доброво почти всех жителей убил ведьмак Гаэтан из Школы Кота. Он выполнил заказ, после чего наниматели попытались зарезать его вместо оплаты. Раненый Гаэтан отбился, потерял контроль и вырезал деревню, пощадив одну девочку, которая напомнила ему сестру.
Его рассказ звучит убедительно, поскольку большая часть в нём правдива. Ведьмаков действительно нанимают, боятся и обманывают, а Гаэтана пытались убить. Рядом лежат люди, которые в покушении не участвовали. Геральт должен решить судьбу коллеги, и игра не помогает ему аккуратной подписью на кнопке. Сочувствие объясняет поступок, но трупов от этого меньше не становится.
Именно поэтому правда Гаэтана опасна. В ней легко перепутать причину гнева с разрешением на всё, что произошло после. Барон тоже не обязан лгать о каждом событии. Он располагает события так, чтобы собственный выбор затерялся между войной, вином и чужой изменой.
Речь должна была различать справедливое и несправедливое. На Континенте она научилась проводить это различие вокруг говорящего.
Свобода, которой стыдятся
Сартр называл дурной верой ложь человека самому себе. Мы одновременно состоим из того, что с нами произошло, и из возможности отвечать на произошедшее. Дурная вера пытается уничтожить одну половину. Иногда человек делает вид, будто обстоятельства ничего не значат. Гораздо чаще изображает себя их вещью, у которой не было выбора.
«Ведьмак» населён людьми, которые охотно признают факты и не признают авторство. Да, ударил, но был пьян. Да, продолжил убивать, но меня предали. Да, заключил договор, но не знал цены. Обстоятельства настоящие, и игра от них не отмахивается. Война калечит. Унижение отравляет. Страх сужает выбор. Однако ни одно обстоятельство не способно задним числом стать рукой, державшей оружие.
Фраза «у меня не было выбора» почти всегда произносится после выбора. До него человек сомневается, торгуется и ищет выход. После него прошлое внезапно выпрямляется в единственную дорогу. Дурная вера работает редактором. Она вычёркивает развилки.
Монстр честнее только в узком смысле. Он не превращает свою природу в оправдательную речь. Волколак опасен именно потому, что теряет себя. Человек бывает опасен, когда сохраняет себя полностью, принимает решение, а затем объявляет собственное присутствие несущественным.
Вот где проходит разрыв между человеком и чудовищем. Чудовище может не отвечать за себя, поскольку в нём действительно не осталось того, кто способен ответить. Человек сначала пользуется свободой, а потом стесняется предъявить её последствия.
Чудовище с договором
О’Дим стоит особняком, поскольку освоил человеческое зло лучше самих людей. Разработчики намеренно оставили его природу без точного названия. Обычного врага Геральт изучает, подбирает масло и убивает, тогда как Господин Зеркало не помещается в бестиарий. Он заключает договоры, безупречно соблюдает их букву и разговаривает с жертвами вежливее большинства трактирщиков.
Ольгерд фон Эверек остаётся человеком даже после того, как договор лишает его способности чувствовать. Он многое потерял, но ещё больше успел причинить другим и соглашение заключил по собственной воле. Перед Геральтом стоят безукоризненное зло и виноватая жертва, причём оба умеют изложить дело так, чтобы слушатель хотя бы на минуту принял их сторону.
О’Диму не требуется ложь. Ему нужен договор, в котором чужое желание само отказывается знать свою цену. Кантовское переворачивание нравственного порядка здесь становится почти видимым. Ольгерд не отказывается от любви, свободы и счастья. Он хочет поставить их на службу собственному желанию и убрать из них конечность, которая придаёт им смысл. О’Дим всего лишь исполняет эту грамматику буквально.
Договор превращает зло в процедуру. Никто не напал из темноты, согласие получено, условия соблюдены. Именно поэтому О’Дим страшнее существа, которое можно найти по следам. Он не нарушает порядок. Он показывает, что порядок способен исправно обслуживать погибель.
Здесь платоновская репутация, аристотелевская речь и сартровская дурная вера сходятся в одной улыбке. Зло выглядит законным, говорит безупречно и оставляет жертве утешительную мысль, что всё произошло само.
Не стать ведьмаком
Ницше предупреждал того, кто сражается с чудовищами, об опасности самому сделаться чудовищем. Цитату давно затаскали до состояния надписи над тренажёром, но Геральт возвращает ей неприятный смысл. Ему угрожают не клыки и не мутация. Он уже мутант. Опасность начинается, когда ведьмак перестаёт различать и становится исправным продолжением заказа.
Убить существо по записи в бестиарии проще, чем снова проверять, кто говорит, кто платит и кому выгодно слово «монстр». Профессионализм постепенно предлагает нравственную анестезию. Есть контракт, есть цель, есть серебряный меч. Остальное можно счесть литературой.
Но ведьмачий нейтралитет никогда не бывает отсутствием выбора. Он скорее отказ подарить одной из сторон заранее оплаченную правоту. Геральт не моралист и регулярно ошибается, зато сохраняет паузу между обвинением и ударом. В этой паузе и живёт всё человеческое, что осталось в профессиональном убийце нечисти.
Игра передаёт ту же паузу игроку. Её решения мучают не потому, что скрывают правильный вариант особенно хитро. Они отнимают возможность считать себя чистым после выбора. Любая кнопка оставляет ущерб, а затем начинается уже знакомая работа. Игрок объясняет себе, почему именно этот ущерб был неизбежен.
Последствия нередко приходят позже самого выбора. Дух под Шепчущим холмом обещает спасти детей, которых готовят себе ведьмы. Освободив его, Геральт действительно спасает сирот, но обрекает деревню и меняет судьбу семьи Барона. Если дух погибает, жители остаются живы, а дети исчезают.
При первом прохождении игрок слушает голоса и пытается угадать, кто врёт меньше. При втором он знает будущее, однако легче не становится. Поступок, который приводит к лучшему результату, может требовать от Геральта знания, которого у него в тот момент нет. Поэтому многие выбирают не самый благополучный исход, а тот, который кажется честным внутри сцены.
В этот момент экран становится зеркалом дурной веры. Мы судим Барона за красивую версию прошлого и тут же собираем собственную. Обсуждаем Гаэтана, Детлаффа или Шепчущий холм, хотя спорим главным образом о том, насколько убедительно умеем оправдывать себя.
Поэтому «Ведьмак» выдерживает переход из книг в игры и на экран. Монстры меняются вместе с бюджетом на графику, а человеческий механизм остаётся прежним. Сначала мы создаём виновного, потом причиняем ему необходимое зло, затем просим рассказчика расставить всё так, чтобы домой вернулся хороший человек.