Как я Родинуне защищал,но эстонскийвыучил

В призывной комиссии сидела бабушка, которая хотела знать мои пожелания.

— Куда хочешь пойти служить?

Вопрос обнадёживал. Раз спрашивают, наверное, можно выбрать.

— Ну, если можно, в Таллинн. Там вроде пиздаче.

Меня отправили в Тапа.

Потом она спросила, когда я хотел бы пойти служить. Я объяснил, что неплохо бы сначала закончить первый курс университета. Меня отправили зимой.

В 2004 году мне было девятнадцать. Я был нарвитянином, студентом и совершенно не собирался становиться солдатом. Эстония оставалась для меня чужой страной, хотя я в ней жил. По-эстонски почти не говорил, служить не хотел, защищать её не собирался. С моей точки зрения, мы с государством вполне могли и дальше не мешать друг другу.

Государство выяснило, куда и когда я хочу, и выдало другое назначение. О Тапа я тогда знал шутку про название газеты Tapa kommunist: по-эстонски это можно прочитать как «убей коммуниста». Теперь предстояло узнать о городе что-нибудь ещё.

Проводы с доставкой

Одиннадцатого января 2004 года, как я запомнил эту дату, брат повёз меня из Нарвы в Йыхви, к отцу. Там собирались отметить мои проводы в армию.

Начали ещё в автобусе. До Йыхви доехали уже подготовленными, а у отца была накрыта полноценная поляна. Предстояло поесть, выпить и попрощаться с гражданской жизнью. Особенно хорошо нам удавалось второе.

До будущей части было несколько минут дороги. На войну меня не отправляли, океан пересекать тоже не требовалось. Но напились мы так, словно впереди были двадцать пять лет в Сибири и Японии, и ещё неизвестно, получится ли переписываться.

После застолья брат и отец доставили меня к месту сбора в Кохтла-Ярве. Прощание получилось коротким: меня практически выгрузили у входа. На этом семейная часть проводов закончилась. Дальше за моё перемещение отвечали военные.

Возле входа стояли другие молодые люди, по которым тоже было трудно догадаться, что именно нам предстоит защищать страну. Впрочем, проверять боеспособность прямо у двери никто не стал. Военные не проявили заметного интереса к моему состоянию, погрузили нас в микроавтобус и повезли в Тапа.

Я просил Таллинн, получил Тапа и добрался туда именно в том виде, в каком семья сумела меня передать. Начало службы уже несколько отличалось от торжественного.

Врач предлагает выход

В Тапа нас отправили на медицинский осмотр. Врач посмотрел меня и сказал, что по состоянию здоровья я, возможно, не подхожу для службы. Насколько я тогда понял, у меня была возможность отказаться.

Всю дорогу я не хотел в армию. Наконец появился человек, который предлагал мне туда не идти. Казалось бы, осталось согласиться и выяснить, как добраться до Нарвы.

Я отказался отказываться.

Почему — оставлю при себе. Мне предложили выход, а я остался.

Так что всю дальнейшую службу списать на бабушку из призывной комиссии уже не получалось. Она отправила меня в Тапа. У врача я решил остаться сам.

Тридцать прекраснейших людей

В казарме размещалось около ста двадцати человек, в нашей комнате — тридцать. Двухъярусные кровати, чистота, хороший запах. По первому впечатлению жить здесь было можно. Во всяком случае, сама комната ничего ужасного не обещала.

Примерно две трети наших ребят были эстонцами, которые не говорили по-русски. Оставшаяся треть — русскоязычными, которые не говорили по-эстонски. Получилось тридцать человек, которым предстояло вместе служить, а для начала — как-нибудь понять друг друга.

Родную Нарву представлял не только я. Со мной оказался одноклассник Артём, он же Лекс. Нам досталась одна двухъярусная кровать. Среди незнакомых людей у меня имелся человек, которого не требовалось сначала узнавать через эстонский словарь.

Лекс не выполнял приказы, которые считал херовыми. Я выполнял все. Мне, видимо, доставались исключительно хорошие.

Сержанты у нас были нормальные. Нас гоняли, учили, требовали делать как положено, но садистов среди наших командиров я не припомню. Дедовщины у нас тоже не было. Солдаты старшего призыва жили отдельно и не устраивали нам собственный распорядок поверх официального.

Позже, когда меня спрашивали об армии, я объяснял именно это устройство: разные призывы не сваливали в одну комнату, где одни могли бы назначить себя начальниками над другими. Для меня разница была простая. Сержант командовал, потому что он сержант. Сосед по кровати оставался соседом.

Это, конечно, ещё не делало нас тридцатью неразлучными друзьями. Но вместе жить и служить можно было. Тридцать прекраснейших людей Эстонии. И все вместе совершенно нихуя не умели ходить строем.

Налево — это куда

Подъём был в шесть утра. В первые дни я ещё пытался понять, куда попал, а потом времени на раздумья стало меньше: нас начали учить.

Большую часть необходимых объяснений мы получали на плацу. Ходили строем много. Очень много. Столько, сколько требовалось, чтобы начать ходить охуенно, хотя поначалу результат обещаний не подавал.

Примерно половина людей путала право и лево. Причём знание государственного языка от этой неприятности не спасало. Можно было прекрасно понять команду и всё равно повернуться в другую сторону. Языковой барьер у нас имелся, но дело не всегда было в нём.

Сержанты объясняли, поправляли, иногда смеялись. Им нужно было добиться, чтобы тридцать молодых мужчин по одной команде двигались одинаково. По отдельности все вроде умели ходить. Вместе получалось хуже.

Русскоязычным в первые недели говорили медленно и объясняли простейшие слова: лево, право, рука, нога, стоять, идти. Здесь уже трудно было отложить эстонский до лучших времён. От того, понял ли ты команду, зависело, куда сейчас побежишь и что будешь делать дальше.

Требовалось ещё научиться обращаться к командирам. Härra seersant — «господин сержант». В нашем начинающем исполнении выходило примерно «хер, сержант». Нам полагалось проявлять уважение, и мы старались как могли.

Сначала языка хватало на то, чтобы понять приказ. Но у меня появился и собственный интерес: бороться за свои права удобнее на языке начальства. Если хочешь чего-то добиться, неплохо уметь объяснить, чего именно. Поэтому эстонским я всё-таки занялся.

Всерьёз за язык взялись лишь несколько русскоязычных ребят. Я был среди них. Патриотического воодушевления мне не прибавилось, зато стало легче разговаривать. Одно дело — молча выполнять приказ, другое — иметь возможность объяснить, что у тебя случилось и чего ты хочешь.

Пока страна вступала, я обедал

Двадцать девятого марта 2004 года Эстония вступила в НАТО, а первого мая — в Европейский союз. Обе даты пришлись на мою службу. У страны менялось положение в мире; у меня по-прежнему был подъём в шесть, плац и необходимость разбираться, что сказал сержант.

О тех месяцах можно рассказывать с большой исторической высоты. Но из казармы мне запомнились и другие достижения. Например, что меня наконец нормально кормили.

Регулярно. Три раза в день. Пюрешка, котлетка, салатик.

В девятнадцать лет это оказалось очень приятным открытием. Еду не надо было отдельно добывать или оплачивать: пришёл — поел. Разумеется, между приёмами пищи требовалось ходить строем, бегать, таскать тяжёлое и копать землю. Бесплатный обед входил в комплект со службой, отказаться от остального комплекта было нельзя.

В моих воспоминаниях политические события и котлеты так и остались рядом. Я знал, что страна вступила в НАТО. Но каждый день мне гораздо чаще требовалось знать, когда обед и что мы будем делать до него.

Пятьдесят шесть километров

Курс молодого бойца назывался SBK — sõduri baaskursus — и продолжался, по моим воспоминаниям, около трёх месяцев. К концу мы уже понимали команды, ходили строем и в общих чертах представляли, чего от нас хотят.

Потом был заключительный марш: пятьдесят шесть километров за четырнадцать часов.

Снаряжение казалось чудовищно тяжёлым. Сам я весил около шестидесяти килограммов, и к концу было ощущение, что за спиной болтается ещё один я. Это не результат взвешивания рюкзака: сколько там было в действительности, я сейчас не скажу. А вот как он давил, помню.

Нам давали короткие остановки — поесть, перевести дух. Каждая длилась пару минут, потом снова нужно было идти. В начале я ещё мог считать километры и прикидывать, сколько осталось. Потом перестал следить за расстоянием. Последние километры я не помню. Осталось только: «ау, вауч и капздец».

Дошли все, потому что так принято. По-другому я тогда это не объяснял: раз вышли вместе, вместе и вернулись. Когда мы вернулись туда, где жили, к нам пришли медики. Они разули нас, сняли носки, присохшие к ногам от крови, смазали ноги мазями и сказали: «Ребят, поспите, у вас есть несколько часов».

После четырнадцати часов ходьбы это было всё, что хотелось услышать. Длинная речь о воинском братстве в тот момент вряд ли улучшила бы впечатление. Мы лежали с обработанными ногами, хотели спать и все одинаково заебались.

Мы почувствовали себя настоящим подразделением. Не из-за торжественной речи или общей любви к строевой подготовке. Просто все прошли те же пятьдесят шесть километров, вернулись с одинаково больными ногами и понимали, почему сосед молчит и не собирается никуда вставать. До марша мы тоже жили в одной комнате. После него стало понятно, что именно нас связывает.

Гаубица и лопата

Мы были артиллеристами. С гаубицами познакомились ещё во время подготовки. Если пересказать первое знакомство совсем коротко: здесь, сзади, заряжаешь, оттуда, спереди, стреляет.

Разумеется, этого для службы в расчёте недостаточно. Орудие нужно подготовить к работе, а позицию — обустроить. Но именно тяжёлую работу вокруг гаубицы я и запомнил лучше, чем торжественность выстрела.

Ты копаешь. Потом что-нибудь таскаешь. Потом опять копаешь. После учений болит всё тело, а на следующих учениях снова находится что переносить и где копать. У артиллерии было довольно много способов занять человека ещё до того, как она начнёт стрелять.

Со стороны главное в гаубице — ствол. Для солдата рядом с ней вполне могла оказаться важнее лопата, потому что её он гораздо дольше держал в руках. Вся сложная военная наука никуда не девалась, просто до стрельбы у нас оставалось полно работы.

И стреляли мы тоже много. Обычно в такой истории полагается подробно вспомнить первый выстрел: как всё дрогнуло, что подумал, куда посмотрел. Я свой уже не помню. После стольких стрельб он не сохранился отдельным событием. Зато усталость после учений помню прекрасно.

В моём личном календаре служба делилась прежде всего на время, когда надо было что-то делать, и редкое время, когда можно было ничего не делать. Второе ценилось гораздо выше. Но поровну.

Шесть телефонов и десять минут

На батарею — примерно сто двадцать человек — приходилось шесть телефонов. Они были постоянно заняты. Желающих поговорить с домом хватало, а аппаратов на всех не хватало.

Сейчас это требует пояснения: в моей памяти связь с гражданской жизнью — это прежде всего те шесть телефонов, к которым хотели добраться остальные сто девятнадцать человек. Позвонить домой было отдельным делом, со своей очередью и ожиданием.

Умывались быстрее, чем дозванивались. Тридцать человек заходили в умывальную комнату и за десять минут должны были успеть помыться и побриться. Вода была холодной.

Дома можно долго собираться, искать полотенце, ещё немного постоять под водой. Здесь на всё давалось десять минут, и каким-то образом мы укладывались. Тридцать человек, холодная вода, бритьё — потом всем пора выходить. Добавочной минуты никто не обещал.

Постепенно начинаешь мерить такими отрезками весь день: сколько дали на умывание, сколько осталось до еды, сколько получится поспать. Самое приятное время измерялось иначе — дорогой до Нарвы. Для этого требовалась увольнительная.

Ром до переодевания

Домой из Тапа я ездил поездом. Иногда удавалось сесть на московский: меня подвозили бесплатно и даже наливали чай.

После казармы это было отдельным удовольствием. Едешь в свой город, сидишь в поезде, пьёшь чай. Пока поезд идёт до Нарвы, никто не учит тебя поворачивать налево. И в конце дороги тебя ждёт что-то знакомое, не выданное вместе с формой.

В Нарве я первым делом шёл к приятелю, который работал в баре. Он наливал мне рома. Я выпивал и только потом отправлялся переодеваться.

Именно в этом порядке.

Пить в форме нам запрещали. Я знал об этом и всё равно заходил в бар до переодевания. У меня не было программы сопротивления военной дисциплине. Была рюмка рома, знакомый человек за стойкой и возможность самому решить, куда сейчас пойти.

После нескольких месяцев по расписанию даже такой выбор доставлял удовольствие. В части мне говорили, когда встать, когда умыться и куда повернуть. В Нарве я мог первым делом зайти к приятелю. Правда, даже сюда умудрялся приехать вместе с запретом, потому что ещё не снял форму.

Потом увольнительная заканчивалась. Нужно было ехать обратно в Тапа, заходить за калитку и снова становиться человеком, у которого на умывание десять минут. Ром с приятелем уже оставался в Нарве, а подъём в шесть был здесь.

Уйти первого сентября

Сократить службу я хотел с самого начала. Искал законный способ закончить раньше: получить возможность уйти, а не прятаться от тех, кто будет искать.

К концу службы получилось уйти к началу учёбы. По моим воспоминаниям, вместо десятого сентября меня отпустили первого.

Девять дней. Теперь это звучит как небольшая поправка в календаре. Тогда у меня прибавилось девять дней, когда не надо было возвращаться за калитку. И это были мои дни целиком, без условия явиться обратно к назначенному часу.

Я этой возможностью воспользовался. Не потому, что девять дней могли отменить всё, что я успел отслужить. Просто, когда давно хочешь домой, нет причины добровольно оставаться ещё на девять.

В начале истории комиссия дважды поинтересовалась моими пожеланиями и дважды решила иначе. В конце мне удалось выйти тогда, когда я хотел. Армия от этого, насколько могу судить, не рухнула. А я был очень доволен.

Что вышло за калитку вместе со мной

В армию я пришёл человеком, который не хотел там находиться. За калиткой осталась моя жизнь, а внутри начались подъём в шесть утра, тридцать мужиков в комнате, холодная вода, лопата, гаубица и пюрешка с котлеткой.

Ещё там был эстонский язык. Сначала — команды, которые надо было понять. Потом — слова, нужные мне самому, чтобы разговаривать с начальством. За восемь месяцев их набралось достаточно, чтобы после армии язык не остался внутри казармы.

Он не выучился за меня и не стал идеальным. Я занялся им по довольно приземлённой причине, а пользоваться продолжил уже без сержанта. Позже стало понятно, сколько мне дала эта возможность: слышать человека, понимать его и самому объясняться.

Мой эстонский разговорный, со своими особенностями. Не тот, которым хочется хвастаться перед преподавателем. Но он работает до сих пор — значительно дольше, чем длилась служба.

Остались и люди, с которыми нас свели в одной комнате. Лекс, сержанты, соседи, которые вместе со мной путали стороны, ходили, копали и возвращались с учений. Осталась привычка доводить до конца дело, которое совершенно не хочется делать. Это трудно назвать приятным воспоминанием.

Теперь я могу сказать, что из нежеланной службы всё-таки вынес пользу. В девятнадцать лет я так не рассуждал. Мне хотелось домой, на свободу, туда, где никто не командует и можно самому выбрать, с чего начать день.

Если совсем честно — с рюмки рома у Парафина.