Мне не поручали написать о Нарве, скорее наоборот. Что может сказать о городе чужой человек, чья самоуверенность обратно пропорциональна его реальной связи ним? И все же он значит для меня слишком много, чтобы следовать заветам предков и не умничать. Нарва привораживает, и это связано с ее положением на границе, точнее на разломе, из которого исходят энергии. Не зря там на дне реки, соединяющей огромные водные пространства, прячутся съедобные вампиры — миноги из отряда свободноживущих. Они знают, что делают.
Однажды довольно много лет назад мой однокурсник, нарвитянин Стиховед Семенов (таков его творческий полупсевдоним) сидел в культовом московском заведении «ПирОГИ» на Сретенке. Вскоре к нему подрулил поздороваться филолог и тогда еще будущий политический аналитик Кирилл Рогов. «Ты откуда, Семенов?» — удивленно спросил он. Привычно громкая музыка не дала ему внятно расслышать, что Семенов шутливо ответил: «Из Нарвы». Рогов удивился еще больше: «Из норы?!».
Надо отдать должное самоиронии Семенова. Он с довольным видом рассказывал этот эпизод. Тогда Стиховед еще работал в Нарвском колледже, не собирался переезжать и ценил маргинальное положение своего города, зная его истинную цену. Если москвичи иногда называли «городком» даже Таллинн, легко догадаться, как они воспринимали Нарву. Они ее не воспринимали. Даже образованный и привыкший к Европам житель столицы соседнего государства, как правило, исходил из того, что этого места нет.
(Не)эстонский город
Впрочем, жители ближайшего к Нарве мегаполиса никогда бы не переспросили насчет «норы» даже под самую громкую музыку. То ли сыграла свою роль петербургская топонимика — исторический район Нарвская застава, Нарвские ворота и названная в их честь станция метро, то ли привычка кататься в Таллинн, когда пограничного города не миновать при всем желании. Да и у Нарвы из-за большей близости к Петербургу связи с ним установились намного более тесные, чем с Таллинном. Предпосылок для связей со столицей Эстонии было немного. 20 лет между мировыми войнами и 35 с 1991 года — это пока вся история эстонской Нарвы.
Конечно, по нынешним временам такое писать — значит бога не бояться. Но вышло так, что я на какое-то время уехал в соседнюю страну, хотя и не в ту, о которой можно подумать исходя из моих необдуманных заявлений. Поэтому за гонкой лояльности я наблюдаю на расстоянии. Оно помогает понять, например, что и Нарва не могла сразу сделаться эстонским городом, и Эстония не была готова тогда же взять и впустить в себя Нарву со всеми ее особенностями.
Советская оккупация радикально преобразила город. Нарва довоенной республики и Нарва постсоветская — два разных города, хотя и расположенные в одном месте. И дело даже не в душераздирающем уничтожении барочного центра, а в полной смене человеческого ресурса. В том, чтобы оборвать связи с прошлым и слепить из самого неказистого материала нового человека, советская власть преуспела как мало в чем еще. Так что в масштабах исторического времени Нарва как часть Эстонии в самом начале пути. Дай бог ей на нем повезет, пусть история и не дает повода обольщаться.
Но культурно-политическая преамбула затянулась. На самом деле в этом эссе пойдет речь о тех субъективных переживаниях, которые Нарва вызывала у автора в течение почти четырех десятилетий начиная с конца 1980-х, когда он впервые там оказался еще школьником, и вплоть до середины 2020-х. На этом небольшом отрезке времени город ощутимо изменился. Конечно, не настолько, как на дистанции от 1930-х до 1960-х, но все же. Больше всего менялись вибрации и атмосфера. Они создают город благодаря тем, кто его наполняет. И для этого даже не обязательно быть его постоянным жителем.
(Не)ностальгическая лирика
Я попал в Нарву в 1988 году — отец взял меня в командировку на один из заводов по производству стройматериалов в поселке Ахтме. Там я шлялся по каким-то цехам и потел в тесной каске. Папа развлекал меня песней Vihma sajab kak s vedro (именно в номинативе), но настоящим утешением оказался, конечно, ужин в ресторане гостиницы «Нарва». Там, кстати, никто не бухал и не безобразничал — я бы запомнил, поскольку пьяных боялся, еще не зная, кем в итоге вырасту. Поутру на прогулке Нарва предстала демонстративно благополучным городом, живущим внутри советского киножурнала о передовиках производства. Правда, папа цинично уверял, что «от миног остались одни воспоминания». Но я тогда еще не познал их, а вафли в кооперативном кафе не помню в каком доме недалеко от Петровской площади мне очень зашли. В общем, это была предыстория.
В марте 1991 года я возвращался через Нарву из Ленинграда с VIII фестиваля рок-клуба. Я плохо понимал, как мне повезло, и, к сожалению, с трудом помню, что именно видел и слышал, хотя гомоэротический сет «Аукцыона» не забуду никогда. Тогда из Питера ходили прямые поезда, но у меня не было обратного билета. В советские годы билеты на транспорт в кассах не водились — перед отправлением их толкали у входа в вокзал перекупщики. Я было собрался снова к тете на проспект Науки, но случайные таллиннские знакомые с концерта в Гавани подбили ехать стопом, так как человек, который слушает рок-н-ролл, должен уметь это делать. Шестнадцатилетний я, конечно, соврал, что для меня это раз плюнуть. В итоге меня пожалели и помогли разместиться в машине, которая ехала аж до самого Ивангорода.
Обмирая от ужаса, прошел я по мосту поздним вечером. Я даже не помню, был ли снег — по идее да. Автобус должен был ехать от вокзала, рядом с которым я бывал за пару лет до этого, но ничего не помнил. Уже на нарвской стороне откуда-то из тьмы меня мрачно спросили: «Парень, ты музыкант?», вероятно, ориентируясь на мои попытки отрастить волосы. Стоило больших усилий не побежать — ведь я много раз слышал, что гопники, которые в Таллинне гнездились в основном в Ласнамяэ и Копли, в Нарве обитают ВСЮДУ. Опыт общения с деградантами Димасом и Вадей из моего двора напоминал, что бежать нельзя — так же, как от собак. Не помня себя, я достиг вокзала, откуда по капризу фортуны уехал в Таллинн на последнем автобусе.
Через несколько месяцев я познакомился с внушительной командой выпускников 11-й школы, которые учились у Ларисы Исерлис. Мы вместе поступали в Тарту на филфак. Я не стесняюсь лирических чувств, когда узнаю своих будущих однокурсников на фотографии первого гуманитарного класса, который Лариса Александровна начала вести в 1990 году. Этот документ размещен на восьмой странице 58-го номера газеты «Нарвский рабочий» от 10 января 2019 года. В Тарту из этого коллектива прибыло человек десять. В те годы для гуманитарных специальностей гендерный дисбаланс считался типичным. Вот и в той компании юноша был один — Рома Войтехович. Никто не сомневался, что он будет профессором. Он отдал жизнь лотмановской кафедре. Его книги о Марине Цветаевой и не так давно изданные стихи стоят у меня на полке. Беда, что их уже не станет больше. Весной этого года Романа унесла жестокая болезнь.
Мои таллиннские товарищи относились к нарвитянам свысока. В масштабах только что обретенного эстонского суверенитета статус Таллинна еще больше повысился, хотя в то же время его флер «советского Запада» заметно пожух. На его высокомерие Нарва не отвечала, как воспитанный человек старается до последнего не реагировать на гнилые наезды. В итоге самоуверенные выходцы из Таллинна с моего курса в массе своей куда-то подевались, а нарвитяне все исправно закончили университет и реализовались в основном в интеллектуальной сфере. Никаких обобщений, просто констатация.
Лихие и темные
На втором курсе у меня началась любовь с девушкой из Нарвы, с которой я вместе поступал, но она была уже на третьем, а я скатился во второгодники. На горизонте маячил студенческий брак, я ездил в гости к ее родителям, жившим на улице под эксцентричным для эстонского города названием Проспект Героев. Нет сомнений, что я виноват перед ней, совершив позднее биографический кульбит и оставив ее ради романтической связи с петербурженкой. Там как раз все и закончилось браком, который тоже вскоре закончился. Но я успел всерьез проникнуться Нарвой. Зимой того учебного года мой отец упал на улице и умер от сердечного приступа, и я благодарен нарвскому контексту, который позаботился о том, чтобы вытащить меня из глубин отчаяния. Мы ездили на море, много общались, ходили по гостям. Думаю, меня в итоге сочли в той семье подонком, и я не решусь доказывать обратное.
Задним числом вброшенная в пространство русского языка идиома «лихие 90-е» имеет смысл для тех, кто выживал в изменившихся условиях, или для тех, кто ловил удачу за хвост и поднимал деньги с земли. Для первых та лихость была наказанием господним, как для моей матери, вынужденной в одиночку дотягивать мою учебу в университете. Для вторых — предметом ностальгии, которую они испытали уже в 2000-е, если их не грохнули на разборках и они вышли в деловые люди. Для тех, кто только начинал жить, вроде не очень предприимчивого студенчества, «лихость» ранних постсоветских лет подтверждалась скорее фрагментами чужого опыта.
Другое дело, что в Нарве было принято жаловаться на бандитов и разгул уличной преступности. Это переживалось с особым драматизмом, вероятно, на фоне мифов о мирной зажиточности позднего совка. Думаю, это ретроспективная иллюзия. В том же Таллинне 1980-х, когда я учился в школе, уличного гоп-стопа было на порядок больше, чем в самые разбандитские 1990-е. Не думаю, что Нарва в этом смысле уж так заметно отличалась, и ее счастливый пролетариат исключительно играл в шашки после работы.
Что интуитивно повышало бытовую тревожность в 1990-е, так это слабое городское освещение. Тлеющие в темноте маячки сигарет и гробовое молчание, прерываемое звуками плевков, формировали аудиовизуальный ландшафт. Однажды у «Женевы» меня остановили безукоризненно серьезные люди, но я понес какую-то ерунду, был принят за проезжего малахольного эстонца и отпущен с богом. А что кого-то рангом повыше могли застрелить, так это пожалуйста в любую эпоху.
Несмотря на кажущийся обвал прежней жизни, Нарва выглядела опрятно и живо. Еще не был обанкрочен и пущен по ветру Кренгольм. Народу в городе было прилично — и это без учета обитателей другого берега, от которых местные на вид еще не отличались. Работа в старом смысле слова («работаю работу на работе») еще была. Глобальные информационные и товарные потоки только начинали поглощать очаги локальности. Так выглядела инерция прошлой жизни, означавшая, что новый период уже наступает, нравится это кому-то или нет.
У отца моего близкого школьного друга была зажиточная дача в Нарва-Йыэсуу. Тогда все поголовно говорили — Усть-Нарва. Как-то я употребил в гостях при хозяине дома ныне официальный эстонский эквивалент. «Не ломай язык, говори по-человечески», — велели мне. Я не спорил, потому что верил в мирную смену названий. Но в 1990-е еще свежа была память о референдуме 1993 года, а в 2007 году в Таллинне якобы внезапно стряслась «бронзовая ночь», подсвеченная российскими спецслужбами и служилыми медиа. Тот берег Наровы был и остается очень близко. Из политического сегодня такое упорное нежелание соблюдать границы по Тартускому миру выглядит как продуманная стратегия России. Расстояние, позволяющее едва ли не перекрикиваться через границу, позволяет соседям удерживать Нарву на своем коротком поводке.
Транзит и возвращение
На рубеже столетий я уехал в Россию и прожил там изрядный кусок жизни — сначала в Петербурге, потом в Москве. Таким образом, я неожиданно для себя слился с толпой транзитных пассажиров, глазеющих на крепость из окна автобуса или на ГЭС, пока поезда еще ходили через границу. В Нарву я возвращался несколько раз и открывал ее для себя заново, потому что она все меньше напоминала по вайбу тот (пост)советский город, который я ассоциировал с годами юности. Когда в 2022 году я окончательно вернулся в Эстонию, то оказался в Нарве по работе уже через пару месяцев, а потом уж и зачастил. То на спектакль Vaba Lava, то на фестиваль Station Narva, то на семинар на площадке колледжа, который я продолжаю считать чисто нарвским, хотя это, конечно, некорректно и все такое. Одна нарвская черта, впрочем, осталась прежней.
В пресловуто «лихие девяностые» в Таллинне бытовала группа «К женщинам за мир», лидером которой был не так давно умерший Валера Третьяков, широко известный в узких кругах русскоговорящего эстонского рок-н-ролла как Трексон. Пиком его славы в соседней стране стал выпуск альбома «Ломая пол души» и клипа на уже старую к тому моменту, но культовую песню «Соседка», попавшую в 2004 году в ротацию «Нашего радио». В тот период группа уже носила идиотское название «Миллион», тогда как абсурдные «Женщины» были для Трексона честнее и харизматичнее. Он принадлежал поколению, для которого революция была сексуальной по умолчанию.
Мне всегда казалось, что ехать в Нарву — значит к тем самым женщинам, которые за мир. Дело не в том, что это бывшая текстильная столица региона, где «незамужние ткачихи составляют большинство», как пелось в древней песне Майи Кристалинской, которую так волнительно в глазах позднесоветского подростка перепевала Валентина Толкунова. Во-первых, Нарва — аномалия для Эстонии по причине консервативной и совершенно нестоличной концепции ухода женщин за собой. Это, конечно, ужасная объективация, за которую можно, опять-таки, схлопотать, но у Нарвы женское лицо, и на него можно смотреть бесконечно. Как смотрят дети.
Во-вторых, гипнотическая привлекательность нарвских женщин усиливается тем, что они, как правило, социально активны и ни в коем случае не иллюстрируют господство патриархальных моделей. Совсем наоборот: Нарва XIX и начала XX века как столица рабочего движения и прилагающейся борьбы за равноправие сохраняет историческую энергетику по сей день. Грозная независимость нарвских женщин может разоружить любого самодовольного абьюзера, что мне приходилось наблюдать не раз и до своего отъезда из Эстонии, и по возвращении.
Чтобы хоть ненадолго прекратить думать о нарвских женщинах и тем самым избежать репутации маньяка под маской женатого человека, я лучше встану на путь аскета, то есть в данном контексте — алкаша, и объяснюсь в любви нарвскому пиву. Я люблю приходить в задний двор торгового центра Fama, где в тесном помещении кисло пахнет солодом и дрожжами. Из тамошнего холодильника я достаю литровые баклажки с лагером, мерценом, балтийским портером и креативным «нарвайценом» — немецким пшеничным сортом (Narva + weizen). Суровый дядя или улыбчивый юноша возьмут с меня небольшие по столичным меркам деньги за свой консервативный продукт. Нету здесь всяких там IPA, sour или blonde в бельгийском духе. С традиционной пивной культурой эта хипстерская мутотень не бъется, так что и заводиться с ней нечего.
Нарвское пиво — очень локальное и настроенческое. Его до самых ощутимых холодов можно пить в Темном саду, но особенно хорошо, конечно, летом, когда свет с Запада услужливо освещает восточный берег, хотя там, кроме кинематографической крепости, особо смотреть не на что. Никогда не пробовал пересекать с запасами пива железную дорогу — тяжело тащить, лучше залить в себя и затем предсказуемо метаться в поисках укромного места, коих в действительности хоть отбавляй. Плюс какая-то остаточная тревога в связи с вечерним Кренгольмом нет-нет и дает о себе знать. На сравнительно недавнем же променаде такой стерильный урбанизм, что мужчина 50 плюс родом из СССР не решится обнаружить там свои грубые привычки. Только в ресторане за столиками! Как приличный человек, добивающийся внимания нарвских женщин…
Лет пятнадцать назад, то есть в пору глубокого проживания в Москве, мы с женой ехали через Нарву и остановились на ночлег у того самого приятеля, который был упомянут в прологе. Он уже настроился на отъезд, который в корне изменит его жизнь и сделает ее более счастливой — с виду, по крайней мере. Из этого настроя логично вытекал скептицизм в отношении перспектив родного города. Тем не менее, будучи хорошо воспитанным человеком, Семенов позволял себе лишь печальную иронию. Мы чуть-чуть прошлись по Вестервалли, где возникает странное чувство, что ты уже на нейтральной полосе. «Если отсюда не уехать, то не ходить в Ивангород невозможно, — подал голос мой однокурсник, глядя на мост, заполненный людьми и машинами. — А вдруг как-нибудь границу возьмут и закроют? Да нет, зачем, такое невозможно!».
В черной зелени прятался город, почти стертый с лица земли советскими войсками, выметенный новой метлой и застроенный для нужд трудящихся. Пережив еще одну метлу, он привык выжидать и не верить на слово, что с него начинается, а не кончается Европа. До слогана Euroopa algab siin, возникшего не от хорошей жизни, оставалось больше десяти лет. Но какая-то тайна, холод непредсказуемости, бездна истории — что-то дышало во тьме. А может, это был просто шум реки, к которому привыкаешь до такой степени, что под него можно заснуть…